Сначала явились глянцевито-черные корабли, в рассчитанном беспорядке падали они с неба, сея страх, и, точно семена, опустились на просторное летное поле.
Следом, будто яркие бабочки, появились медлительные цветные корабли, некоторое время парили в нерешимости и наконец тоже сели вперемешку с грозными черными.
– Красиво! – вздохнула Сирина, отходя от окна зала заседаний. – К этому бы еще музыку.
– Похоронный марш, – сказал Торн. – Или реквием. Или унылые флейты. Скажу честно, Рина, мне страшно. Если переговоры кончатся провалом, опять начнется ад. Представляешь, пережить еще один такой же год.
– Но провала не будет! – запротестовала Сирина. – Раз уж они согласились на переговоры, конечно, они захотят договориться о мире.
– А кто продиктует условия мира? – Торн угрюмо глядел в окно. – Боюсь, нас очень легко провести. Слишком давно мы сумели наконец решить, что больше в войну не играем, и на том стояли. Мы разучились хитрить, когда-то это было необходимо в отношениях с чужими. Как знать, может быть, эта встреча просто уловка, чтобы собрать в одном месте все наше высшее командование и разом перебить.
– Нет, нет! – Сирина припала к мужу, он обнял ее за плечи. – Не могут они нарушить…
– Не могут? – Торн прижался щекой к ее макушке. – Мы не знаем, Рина. Ничего мы не знаем. У нас слишком мало сведений о них. Мы понятия не имеем об их обычаях, тем более – о том, каковы их нравственные ценности и из чего они исходили, когда приняли наше предложение о перемирии.
– Ну конечно, у них нет никаких задних мыслей. Ведь они взяли с собой семьи. Ты же сам говорил, эти яркие корабли – не военные, а семейные, правда?
– Да, они предложили, чтобы мы прибыли на переговоры со своими семьями, а они явятся со своими, но это не утешает. Они всюду берут с собой семью, даже в бой.
– В бой?!
– Да. Во время боя семейные корабли располагаются вне досягаемости огня, но каждый раз, как мы повредим или взорвем боевой корабль, один или несколько домашних теряют равновесие и падают или вспыхивают и сгорают без следа. Похоже, это что-то вроде разукрашенных прицепов, а энергией и всем необходимым их снабжают боевые корабли. – Складки меж бровей и у губ Торна прорезались глубже, лицо стало несчастное. – Они-то этого не знают, но, уже не говоря о том, что их оружие лучше нашего, они просто вынудили нас предложить перемирие. Не можем мы и дальше сбивать боевые корабли, когда с каждой черной ракетой падают и эти разноцветные летучие домики, черт их возьми, точно цветы осыпаются. И каждый лепесток уносит жизнь женщин и детей.
Сирину пробрала дрожь, и она тесней прижалась к Торну.
– Нужно прийти к соглашению. Больше воевать невозможно. Вы должны им как-то объяснить. Уж конечно, раз мы хотим мира и они тоже…
– Мы не знаем, чего они хотят, – мрачно сказал Торн. – Это вторжение, агрессия, они пришельцы с враждебных миров, совершенно нам чуждые, – какая тут надежда найти общий язык? Молча оба вышли из зала заседаний и, нажав кнопку, чтобы автоматически защелкнулся замок, затворили за собой дверь.
– Ой, мама, смотри! Тут стена! – Пятилетний Кроха растопырил пальцы, и его руки, точно чумазые морские звезды с закругленными лучами, распластались на зеленоватом волнистом стеклобетоне ограды десяти футов высотой; изгибаясь среди деревьев, она уходила вниз по отлогому склону холма. – Откуда стена? Зачем? Как же нам пойти на пруд играть с золотыми рыбками?
Сирина тронула ограду.
– Гостям, которые прилетели на красивых кораблях, тоже надо где-то гулять и играть. Вот инженерный батальон и огородил для них место.
– А почему меня не пустят играть у пруда? – нахмурился Кроха.
– Они не знают, что ты хочешь там играть.
– Так я им скажу! – Кроха задрал голову. – Эй, вы! – закричал он изо всех сил, даже кулаки сжал и весь напрягся. – Эй! Я хочу играть у пруда!
Сирина засмеялась.
– Тише, Кроха. Даже если они тебя и услышат, так не поймут. Они прилетели очень издалека. Они не говорят по-нашему.
– А может, мы бы с ними поиграли, – задумчиво сказал малыш.
– Да, – вздохнула Сирина, – может быть, вы и могли бы поиграть. Если бы не ограда. Но понимаешь, Кроха, мы не знаем, что они за… народ. Не знаем, захотят ли они играть. Может быть, они… нехорошие.
– А как узнать, если стенка?
– Мы и не можем узнать, раз тут огорожено, – сказала Сирина.
Они продолжали спускаться с холма, Кроха все вел ладонью по ограде.
– Может, они плохие, – сказал он наконец. – Может, они совсем гадкие, вот женерный тальон и выстроил для них клетку... бо-оль-шую клетку! – Он вскинул руки по стене, насколько мог дотянуться. – По-твоему, у них хвосты?
– Хвосты? – засмеялась Сирина. – С чего ты взял?
– Не знаю. Они очень издалека. Вот бы мне хвост... длинный, мохнатый и чтоб загибался!
И Кроха усердно завертел попкой.
– Зачем тебе хвост?
– Очень удобно, – с важностью сказал Кроха. – Лазать по деревьям... и закрывать шею, когда холодно!
Они спустились к подножью холма.
– Почему здесь нет других детей? – спросил Кроха. – Мне не с кем играть!
– Ну, это трудно объяснить, – начала Сирина, ступая по узкой кромке вдоль русла давно пересохшего ручейка.
– А ты не ясняй. Просто скажи.
– Видишь ли, на больших черных кораблях сюда прилетели линженийские генералы совещаться с генералом Уоршемом и с другими нашими генералами. А на красивых круглых кораблях они привезли свои семьи. Вот и наши генералы взяли с собой семьи, но у всех наших генералов дети уже взрослые. Только ты один у нашего папы маленький. Поэтому тебе и не с кем играть.
Если бы все и правда было так просто, подумала Cирина; опять нахлынула усталость, нелегко дались эти недели словопрений и ожидания.
– А-а, – задумчиво протянул Кроха. – Значит, там за стеной, тоже есть дети, да?
– Да, наверно, там есть маленькие линженийцы. Пожалуй, можно их называть детьми.
Кроха соскользнул на дно пересохшего ручейка, растянутся на животе. Прижался щекой к песку и попробовал заглянуть в щелку под оградой там, где она пересекала бывшее русло.
– Никого не видно, – сказал он разочарованный.
И они стали подниматься обратно к дому; на ходу Кроха вел ладонью по стене, она отзывалась чуть слышным шорохом. Скоро уже их двор.
– Мамочка.
– Что, Кроха?
– Это стена, чтобы их не выпускать, да?
– Да, – сказала Сирина.
– А по-моему, не так, – сказал Кроха. – По-моему, это она меня не впускает.
Следующие несколько дней Сирина мучилась из-за Торна. Лежала рядом с ним в темноте и молилась, а он беспокойно метался, даже во сне искал выход из тупика.
Плотно сжав губы, она уносила тарелки с едой, к которой он так и не притронулся, варила еще и еще кофе. С надеждой летела мыслью за ним, когда, полный надежд и решимости, он выходил из дому, и печально сникала, когда он, возвратясь, приносил с собою дух все более глубокого, безысходного отчаяния. А в промежутках старалась развлечь сынишку, в долгие солнечные дни позволяла свободно бегать по жилому кварталу военного города, а вечерами побольше с ним играла.
Однажды вечером Сирина укладывала волосы в высокую прическу и при этом вполглаза следила, как сын плещется в ванночке. Он набрал пригоршни мыльной пены и облепил щеки и подбородок.
– Бреюсь, как папа, – бормотал он. – Бреюсь, бреюсь, бреюсь! – Указательным пальцем смахнул пену. Опять набрал полные горсти и облепил все лицо. – А теперь я Дувик. Весь мохнатый, как Дувик. Смотри, мамочка, я весь...
Он открыл глаза, хотел проверить, смотрит ли она. И пришлось повозиться с ним, пока глаза не перестало щипать. Наконец слезы смыли следы бедствия, Сирина села и начала растирать успокоенное маленькое тело мохнатым полотенцем.
– Дувик бы тоже заплакал, если б мыло попало ему в глаза, – напоследок всхлипнул Кроха. – Правда, мамочка?
– Дувик? Наверно заплакал бы, – согласилась Сирина. – Когда мыло ест глаза, всякий заплачет. А кто это – Дувик?
Сын весь напрягся у нее на коленях. Отвел глаза.
– Мамочка, а завтра папа будет со мной играть?
– Может быть. – Она ухватила его мокрую ногу. – Кто такой Дувик?
– А можно мне сегодня на сладкое розовое печенье? Я люблю розовое...
– Кто такой Дувик? – спросила Сирина потверже. Кроха окинул критическим взором палец на ноге, потом искоса глянул на мать.
– Дувик... Дувик – мальчик.
– Вот как? Игрушечный мальчик?
– Не игрушечный, – прошептал Кроха и потупился.– Настоящий мальчик, линженийский.
Сирина изумленно ахнула, и Кроха заторопился, теперь он смотрел ей прямо в глаза.
– Он хороший, мамочка, честное слово! Он не говорит плохие слова, и неправду не говорит, и не дерзит своей маме. Он бегает быстро, как я... а если я споткнусь, он меня обгонит. Он... он...– Кроха опять потупился. Губы его задрожали. – Он мне нравится...
– Где же... как... ведь стена... – От ужаса Сирина растеряла все слова.
– Я выкопал дырку, – признался Кроха. – Под стеной, где песок. Ты ведь не говорила, что нельзя! Дувик пришел играть. И его мама пришла. Она красивая. У нее шерстка розовая, а у Дувика такая славная, зеленая. Всюду-всюду шерстка! – с восторгом продолжал Кроха. – И под одежкой тоже! Только нос без шерсти, и глаза, и уши, и еще ладошки!
– Кроха, да как ты мог! Вдруг бы тебе сделали больно! Вдруг бы они…
Сирина крепко прижала к себе сынишку, чтобы он не увидел ее лица. Кроха вывернулся из ее рук.
– Дувик никому не сделает больно! И знаешь что, у него нос закрывается! Сам закрывается! Он умеет закрывать нос и складывать уши! Вот бы мне так! Очень удобно! Зато я больше, и я умею петь, а Дувик не умеет. Зато он умеет свистеть носом, а у меня не получилось, только высморкался. Дувик хороший! Сирина помогает малышу надеть пижаму, а в мыслях сумятица. И мороз по коже. Как теперь быть? Запретить Крохе лазить под ограду? Держать подальше от опасности, которая, быть может, только затаилась и ждет? Что скажет Торн? Рассказать ли ему? Вдруг это лишь ускорит столкновение, от которого…
– Кроха, сколько раз ты играл с Дувиком?
– Сколько? – Кроха напыжился. – Сейчас посчитаю, – важно сказал он и минуту-другую что-то бормотал и шептал, перебирая пальцами. И объявил с торжеством: – Четыре раза! Один, два, три, целых четыре раза.
– И ты не боялся?
– Не-е! – И поспешно прибавил: – Ну, только в первый раз, немножечко. Я думал, может, у них хвосты, и они хвостом возьмут за шею и задушат. А хвостов нет. – В голосе разочарование. – Просто они одетые, как мы, а под одежкой шерсть.
– Значит, ты и маму Дувика тоже видел?
– Конечно, – сказал Кроха. – В первый день она там была. Они все собрались вокруг меня, а она их прогнала. Они все большие. Детей нет, один Дувик. Они немножко толкались, хотели меня потрогать, а она им велела уйти, и они ушли, осталась только она с Дувиком.
– Ох, Кроха! – вырвалось у Сирины, в страхе она представила эту картину: стоит маленький Кроха, а вокруг теснятся взрослые линженийцы и хотят его "потрогать".
– Ты что, мамочка?
– Ничего, милый. – Она провела языком по пересохшим губам. – Можно, когда ты опять пойдешь к Дувику, я тоже с тобой пойду? Я хочу познакомиться с его мамой.
– Да, да! – закричал Кроха. – Давай пойдем! Давай сейчас пойдем!
– Не сейчас. – Она еще не оправилась от страха, дрожали коленки. – Уже поздно. Мы пойдем к ним завтра. И вот что, Кроха, пока ничего не говори папе. Потом будет ему сюрприз.
– Ладно, мамочка. Это хороший сюрприз, да? Я тебя очень-очень удивил, да?
– Да, конечно, – сказала Сирина. – Очень-очень удивил.
На другой день Кроха, присев на корточки, внимательно осмотрел дыру под оградой.
– Она немножко маленькая, – сказал он. – Вдруг ты застрянешь.
Сирина чувствовала, сердце вот-вот выскочит, однако засмеялась:
– Не очень это будет красиво, правда? Пришла в гости и застряла в дверях.
Засмеялся и Кроха.
– Будет чудно, – сказал он. – Лучше пойдем поищем настоящую дверь.
– Нет-нет, – поспешно возразила Сирина. – Мы сделаем эту пошире.
– Ага. Я позову Дувика, он поможет копать.
– Прекрасно. – У Сирины перехватило горло. Испугалась маленького, мелькнула насмешливая мысль. И тут же в оправдание: испугалась линженийца… агрессора… захватчика.
Кроха распластался на песке и проскользнул под оградой.
– Ты копай! – крикнул он. – Я сейчас!
Сирина стала на колени, запустила руки в песок – сухой, он поддавался так легко, что она стала отгребать его уже не ладонями, а обеими руками во весь охват.
А потом донесся отчаянный крик Крохи.
На мгновенье Сирина оцепенела. Сын опять закричал, ближе, и она поспешно, лихорадочно отгребла кучу песка. И стала протискиваться в отверстие, песок набивался в ворот блузки, спину ободрало нижним краем ограды.
Из кустов пулей вылетел Кроха.
– Дувик! Дувик утонул! – кричал он, захлебываясь плачем. – Он в пруду! Под водой! Мне его не достать! Мама, мамочка!
Сирина на бегу схватила руку сына и, спотыкаясь, таща его за собой, побежала к пруду с золотыми рыбками. Перегнулась через низенький бортик, во взбаламученной воде мелькнули густой зеленый мех и испуганные глаза. Не промешкав и секунды – лишь отбросила подальше Кроху, даже вдохнуть толком не успела, – Сирина нырнула. Вода ожгла ноздри, Сирина слепо шарила в мутной тьме, а маленькие руки и ноги трепыхались, выскальзывали и никак ей не давались. Наконец она вынырнула, задыхаясь и отплевываясь, толкая перед собою все еще отбивающегося Дувика. Кроха схватил его, потянул к себе, Сирина с трудом перевалилась через бортик и упала боком на Дувика.
Тут раздался крик еще громче и отчаянней, Сирину яростно отшвырнули прочь, а Дувика подхватили чьи-то ярко-розовые руки. Сирина отвела пряди намокших волос, подняла глаза – на нее враждебно, в упор ярко-розовыми глазами смотрела мать Дувика.
Сирина отодвинулась поближе к Крохе, прижала его к себе, не отрывая взгляда от линженийки. Розовая мать тревожно ощупывала зеленого ребенка с ног до головы, и Сирина как-то отрешенно отметила – а ведь Кроха ни разу не упомянул, что у Дувика глаза одного цвета с шерсткой и между пальцами ног перепонки. Перепончатые лапки! Ее разобрал почти истерический смех. О господи! Не удивительно, что мать Дувика не поняла и перепугалась.
– Ты умеешь говорить с Дувиком? – спросила она плачущего Кроху.
– Не умею! – сквозь рыдания ответил сын. – Играть и так можно.
– Перестань плакать, Кроха. Помоги мне, подумаем вместе. Мама Дувика думает, что мы хотели сделать ему больно. В пруду он бы не утонул. Помнишь, нос у него сам закрывается, и он умеет складывать уши. Как нам объяснить его маме, что мы не хотели ему сделать ничего плохого?
– Ну… – Кроха провел кулачком по щекам, размазывая слезы, – давай мы его обнимем…
– Это не годится, Кроха. – Сирина похолодела от страха, за кустами мелькали новые ярко-окрашенные фигуры, они приближались… – Боюсь, она не позволит нам его тронуть.
На минуту подумалось – не попробовать ли сбежать через ту дыру под оградой, но Сирина перевела дух и постаралась овладеть собой.
– Давай сделаем понарошку, Кроха, – сказала она. – Покажем Дувикиной маме, как мы подумали, что он тонет. Ты упади в пруд, а я тебя вытащу. Ты понарошку утони, а я… я стану плакать.
– Ты уже и так плачешь, – сказал Кроха, и его рожица покривилась.
– Просто я упражняюсь. – Сирина постаралась сдержать дрожь в голосе. – Ну, давай.
Кроха замешкался, вода всегда так влекла его, а тут решимость ему изменила. Сирина вдруг вскрикнула, испуганный Кроха потерял равновесие и свалился с бортика. Сирина ухватила его еще прежде, чем он с головой ушел под воду, и вытащила, изо всех сил изображая ужас и отчаяние.
– Замри, – яростно прошептала она. – Не шевелись, ты умер!
И Кроха так убедительно обмяк у нее на руках, что ее стоны и горестные возгласы оказались притворством лишь наполовину. Она склонилась над недвижимым телом сынишки и раскачивалась взад и вперед – воплощение скорби.
Чья-то рука опустилась ей на плечо, она подняла голову и встретилась взглядом с линженийкой. Они долго смотрели в глаза друг другу, потом линженийка улыбнулась, показав белые ровные зубы, и мохнатая розовая рука погладила Кроху по плечу. Он тотчас раскрыл глаза и сел. Из-за спины матери выглядывал Дувик, миг – и малыши уже катятся в обнимку по земле, весело борются и кувыркаются под ногами нерешительно застывших матерей. Среди всех тревог и страхов Сирина нашла в себе силы засмеяться дрожащим смешком, и мать Дувика тихонько засвистела носом.
В ту ночь Торн закричал во сне, и его крик разбудил Сирину. Она лежала в темноте, а в мыслях, будто огонек свечи, трепетала все та же неизменная мольба. Тихонько соскользнула она с постели и пошла в полутемную детскую взглянуть, как спит Кроха. Потом опустилась на колени, выдвинула нижний ящик комода. Погладила чуть отсвечивающие складки спрятанной здесь линженийской ткани – линженийка дала ей это полотнище завернуться, пока не высохла намокшая в пруду одежда. Сирина отдала взамен свою кружевную сорочку. Сейчас она ощущала под пальцами выпуклый узор и вспоминала, какой он был красивый при свете солнца. А потом солнце погасло, и ей привиделось: взорвался черный боевой корабль – и тотчас же рухнул, объятый огненной смертью, жилой корабль, с треском обугливаются розовые, зеленые, желтые яркие шкурки, съеживаются узорчатые ткани перед последней вспышкой пламени. Сирина уронила голову в ладони, ее затрясло. А потом перед глазами сверкнул серебристый корабль – он чернеет, плавится, зловещие капли уносятся в пустоту космоса. И так явственно послышался плач осиротевшего Крохи, что она рывком захлопнула ящик и опять подошла взглянуть на мирную спящую рожицу, безо всякой необходимости подоткнула одеяло. Когда она вернулась в спальню, Торн лежал на спине, закинув руки за голову, локти торчали углами.
– Не спишь? – Сирина присела на край кровати.
– Нет. – Голос такой, будто задели туго натянутую проволоку. – Мы в тупике. Каждая сторона предлагает кое-какие мысли – держит этакий аккуратненький обруч, а другая нипочем не хочет через него прыгать. Мы хотим мира, но, видно, никак не можем им это внушить. Они хотят чего-то от нас, но не говорят толком чего – видно, боятся непоправимо выдать себя и оказаться в нашей власти, а если не получат, что им надо, и мира не будет. Ну как распутать этот узел?
– Если бы они просто улетели…
Сирина села на постели, подобрав ноги, обхватила руками тоненькие щиколотки.
– Вот это как раз мы выяснили, – с горечью сказал Торн. – Улетать они не желают.
По вкусу это нам или нет, но они здесь останутся.
– Торн, – внезапно прервала Сирина сумрачное молчание. – А почему бы нам просто не принять их по-доброму? Почему просто не сказать: приходите к нам! Они странники, пришли издалека. Разве мы не можем оказать гостеприимство…
Тори нетерпеливо дернулся на подушке.
– Звучит так, будто издалека – это просто из соседнего штата… или из соседней страны.
– Не говори мне, пожалуйста, что мы вернулись к старой формуле "чужой – значит враг". – От волнения голос Сирины прозвучал резко. – Неужели нельзя допустить, что они настроены дружелюбно? Навестить их… побеседовать попросту…
– Дружелюбно! – Торн порывисто сел, отбросил сбившееся одеяло. – Навестить! Побеседовать! – Он задохнулся, умолк. Потом продолжал с грозным спокойствием: – Может быть, тебе угодно навестить вдов наших людей, которые навещали дружелюбных линженийцев? Людей, чьи корабли сбиты без предупреждения…
– Их корабли тоже сбиты без предупреждения, – с тихим упрямством возразила Сирина. – Так же, как наши. Кто стрелял первым? Скажи по совести, ведь этого никто не знает наверняка.
Короткое напряженное молчание, потом Торн медленно лег, повернулся к жене спиной и не вымолвил больше ни слова.
Теперь я уже ничего не могу ему сказать, пожаловалась Сирина своей смятой подушке. Узнай он про ту дыру под оградой, он умрет.
После этого несколько дней Сирина уходила из дому вместе с Крохой, и дыра под оградой становилась все шире.
Мать Дувика (Кроха называл ее миссис Рози) учила Сирину вышивать по великолепным тканям вроде той, которую дала ей после купанья в пруду. В ответ Сирина учила миссис Рози вязать. По крайней мере начала учить. Показала, как вывязывать лицевые и изнаночные петли, прибавлять и убавлять, и тут миссис Рози взяла у нее вязанье – и Сирина только рот раскрыла, глядя, как молниеносно заработали поросшие розовой шерсткой пальцы. Вот глупая, с чего она вообразила, будто миссис Рози ничего этого не умеет! Однако их тесным кружком обступили другие линженийки, щупали вязанье, что-то восклицали мягкими флейтовыми голосами – похоже, никогда раньше они ничего такого не видели. Клубок шерсти, который принесла с собой Сирина, скоро кончился, но миссис Рози принесла мотки плотной крученой нити, какую линженийки расплетали для своего вышивания, и, взглянув бегло на образцы в Сиринином альбоме, принялась вязать из этой блестящей линженийской нитки.
Скоро улыбок и жестов, смеха и посвистывании уже не хватало. Сирина раздобыла записи линженийской речи – скудные обрывки – и стала их изучать. Помогали они мало, этот словарь не очень-то подходил для вопросов, которые ей хотелось обсудить с миссис Рози и другими линженийками. Но в тот день, когда она выговорила и высвистала для миссис Рози свои первые слова по-линженийски, миссис Рози, запинаясь, сказала первую фразу на языке люден. Они наперебой смеялись и свистели и принялись показывать знаками и называть и догадками перекидывать мостки через провалы непонимания.
К концу недели Сирина чувствовала себя преступницей. Им с Крохой жилось так интересно и весело, а Торн с каждого заседания приходил все более замученный и усталый.
– Они невыносимы, – ожесточенно сказал он однажды вечером и подался вперед в кресле, пригнулся, будто готовый к прыжку. – Мы ничего не можем от них добиться.
– А чего они хотят? – спросила Сирина. – Они до сих пор не сказали?
– Я не должен бы рассказывать… – Торн устало откинулся на спинку кресла. – А, да какая разница. Все идет прахом!
– Ох, нет, Торн! Они же разумные, человечные… – Под изумленным взглядом мужа Сирина спохватилась, докончила запинаясь: – Разве нет? Разве не так?
– Человечные? Это скрытные, враждебные чужаки. Мы им объясняем, объясняем до хрипоты, а они пересвистываются друг с другом и отвечают только да или нет. И точка.
– А понимают ли они…
– У нас имеются переводчики, уж какие ни на есть. Не слишком хорошие, но лучших взять неоткуда.
– А все-таки, чего линженийцы от нас хотят?
Торн коротко засмеялся.
– Насколько мы могли понять, они просто-напросто хотят получить наши океаны и прибрежные земли.
– Да нет же, Торн, неужели они так безрассудны!
– Ну, сказать по совести, мы не уверены, что они именно этого добиваются, но они опять и опять заговаривают про океаны, а когда мы спрашиваем напрямик – вам наши океаны нужны? – они высвистывают отказ. Невозможно нам понять друг друга. – Торн тяжело вздохнул. – Ты ведь не знаешь их так, как мы, Рина.
– Нет, – горестно сказала Сирина, – так, как вы, не знаю.
Назавтра, со своей тревогой, с Крохой и с корзинкой снеди, она снова отправилась к лазейке у подножия холма. Накануне миссис Рози угощала их полдником, сегодня очередь Сирины. Они уселись в кружок на траве, и Сирина, скрывая беспокойство, так же дружески посмеялась над миссис Рози, впервые отведавшей маслину, как смеялась над ней накануне миссис Рози, когда Сирина впервые откусила пирвит, наверно, забавно она выглядела: и проглотить боязно, и выплюнуть совестно. Кроха и Дувик дружно потянулись к лимонному торту со взбитыми сливками, предназначенному на сладкое.
– Не трогай торт, Кроха, – сказала Сирина, – он будет после всего.
– Мы только пробуем мягкое сверху, – сказал Кроха, на верхней губе у него при каждом слове подрагивал белый комочек.
– Пробовать будешь потом. Достань-ка яйца. Наверно, Дувик их тоже никогда не ел.
Кроха стал рыться в корзинке, а Сирина достала большую дорожную солонку с дырчатой крышкой.
– Вот они, яйца! – закричал Кроха, – Дувик, смотри, сперва надо разбить скорлупу…
Сирина стала посвящать миссис Рози в тайну крутых яиц, все шло легко и просто, пока она не посыпала облупленное яйцо солью. Миссис Рози подставила руку, и Сирина насыпала ей в горсть несколько крупинок. Миссис Рози попробовала их на вкус.
Она тихо, изумленно засвистала, попробовала опять. Робко потянулась к солонке. Сирина улыбнулась и отдала солонку. Миссис Рози насыпала в ладонь еще немножко, попыталась заглянуть в дырочки. Сирина сняла крышку и показала соль внутри. Долгую минуту миссис Рози смотрела на белые крупники, потом громко, пронзительно засвистела. Сирина растерянно отшатнулась – из всех кустов будто ветром вынесло линжениек. Они теснились вокруг миссис Рози, во все глаза смотрели на солонку, подталкивали друг друга, тихонько посвистывали. Одна помчалась прочь и тотчас принесла высокий сосуд с водой. Медленно, осторожно миссис Рози высыпала соль с ладони в воду, перевернула вверх дном солонку. Помешала воду веткой, которую кто-то сорвал с куста. Едва соль растворилась, линженийки выстроились в очередь. Каждая подставляла сложенные чашкой ладони и, словно причастие, получала полные пригоршни соленой воды. И каждая поскорей, чтобы не выронить ни капли, подносила этот дар к лицу и глубоко вдыхала, втягивала соленую воду.
Миссис Рози причастилась последней, и, когда подняла мокрое лицо, глаза ее сияли так благодарно, что Сирина едва удержалась от слез. Десятки линжениек окружили ее и наперебой спешили коснуться мягким указательным пальцем ее щеки – Сирина уже знала, это означает "спасибо".
Когда толпа опять растаяла в тени кустов, миссис Рози села, с нежностью погладила солонку.
– Соль, – сказала Сирина и показала на солонку.
– Шриприл, – сказала миссис Рози.
– Шриприл? – повторила Сирина, ей не удалось выговорить непривычное слово так мягко и плавно.
Миссис Рози кивнула.
– Шриприл хорошо? – спросила Сирина, пытаясь понять, что же произошло.
– Шриприл хорошо, – подтвердила миссис Рози. – Нету шриприл – нету ребенок линжени. Дуви… Дуви… – Она замешкалась в поисках нужного слова. – Один Дуви… ребенок нету. – И покачала головой, бессильная перед этим провалом в познаниях. Сирина тоже подыскивала слова, ей казалось, она почти уловила мысль. Она вырвала пучок травы.
– Трава, – сказала она. И подбавила еще пучок. – Больше травы. Больше. Больше.
Трава ложилась холмиком. Миссис Рози посмотрела на траву, потом на Сирину.
– Не больше маленький линжени. Дуви… – Она разделила сорванную траву на совсем маленькие дольки. – Ребенок, ребенок, ребенок… – досчитала до последней кучки, с нежностью помедлила. – Дуви.
– О-о, – протянула Сирина. – Дуви последний линженийский ребенок? Больше нету?
Миссис Рози мысленно перебрала каждое услышанное слово и кивнула:
– Да, да! Больше нету. Нету шриприл – нету ребенок.
Сирина встрепенулась, пораженная догадкой. Быть может… быть может, из-за этого и война. Быть может, им просто нужна соль. Для них она бесценное сокровище. Быть может…
– Соль, шриприл, – заговорила она. – Больше, больше, больше шриприл – линжени уйдут домой?
– Больше, больше, больше шриприл – да, – сказала миссис Рози. – Уйдут домой – нет. Дом нет. Дом нехорошо. Нет вода, нет шриприл.
– Вот оно что… – Сирина призадумалась. – Больше линжени? Больше, больше, больше?
Миссис Рози посмотрела на нее, внезапно обе умолкли, каждую молнией поразила та же мысль – другая из вражеского лагеря! Сирина попыталась улыбнуться. Миссис Рози оглянулась на Дувика и Кроху, те с упоением пробовали подряд всю снедь из корзинки. И ей стало спокойнее. Чуть помедлив, она сказала:
– Нету больше линжени. – И показала на летное поле, заполненное черными и разноцветными кораблями. – Линжени. – Сжала руки, ладонь к ладони, и сникла, устало опустились плечи. – Нету больше линжени.
Сирина застыла, ошеломленная. Знало бы наше верховное командование! Нету больше линженийцев с их грозным, сокрушительным оружием. Только и есть те, что приземлились, – нигде не выжидает чуждый мир, готовый прислать новые силы, когда не станет вот этих кораблей. Их не станет – и совсем не станет линженийцев. Только и нужно стереть с лица Земли вот эти корабли, пусть ценою тяжких, неизбежных потерь, – и генералы выиграют войну… и уничтожат целый народ. Должно быть, линженийцы явились искать – или потребовать – прибежища. Соседи, которые побоялись просить, а может, им не дали времени попросить. С чего началась война? Кто в кого стрелял первый? Знает ли кто-нибудь наверняка?
Неуверенность эту Сирина принесла домой вместе с пустой корзинкой. Рассказать, рассказать, рассказать, шептала под ногами трава, пока она поднималась на холм. Расскажи – и кончится война. Но чем кончится, как? – мысленно вскрикнула Сирина. Уничтожим мы их или приютим? Как? Как?
Убить, убить, убить, скрипело под ногами, когда она ступила на усыпанный гравием внутренний двор. Убить чужаков… ничего с ними общего… не люди… сколько наших пало смертью храбрых.
А сколько их пало смертью храбрых? В сбитых, объятых пламенем кораблях… бесприютные… обездоленные… лишенные детей?
Сирина дала Крохе новую игру-головоломку и книжку с картинками и ушла в спальню. Села на кровать, остановившимся взглядом встретила свое отражение в зеркале. Но дай им соленой воды, и их станет больше… и отдать все наши океаны, хоть они и говорят, что океаны не годятся. Их станет больше, больше, и они захватят наш мир… оттеснят нас… вытеснят… подавят.
А их мужчины… и наши. Вторую неделю совещаются и никак не сговорятся. Где же им сговориться! Они боятся выдать себя друг другу. В сущности, ничего они друг о друге не знают. Они и не пробовали узнать хоть что-то по-настоящему важное. Ручаюсь, никто из наших мужчин понятия не имеет, что линжениец умеет сомкнуть ноздри и сложить уши. И ни один линжениец понятия не имеет, что мы посыпаем нашу еду тем, без чего они вымирают.
Сирина не представляла себе, сколько времени она так просидела: наконец ее разыскал Кроха и потребовал ужина, а потом она потребовала, чтобы он лег спать. Она чуть с ума не сошла от сомнении, пока не вернулся домой Торн.
– Ну вот, – сказал он, устало опускаясь в кресло. – Почти уже кончено.
– Кончено! – В Сирине вспыхнула надежда. – Значит, вы достигли…
– Тупика мы достигли, мертвой точки, – угрюмо сказал Торн. – Завтра встречаемся в последний раз. Еще одно окончательное "нет" с обеих сторон – и крышка. Опять начнется кровопролитие.
– Ох, нет, Торн, нет! – На миг Сирина зажала рот стиснутым кулаком. – Нельзя нам больше их убивать! Это бесчеловечно! Это…
– Это самозащита, – резко, с возмущением оборвал ее Торн. – Пожалуйста, Рина, на сегодня хватит. Избавь меня от твоего прекраснодушия. Мы и так слишком неопытны в переговорах с противником, это наши враги, а не милые домашние кошечки и собачки. Идет война, и мы должны победить. Только впусти к нам линженийцев, и они захватят всю Землю, станут кишеть как мухи!
– Нет, нет, – прошептала Сирина, в ней всколыхнулись все тайные страхи, слезы так и хлынули. – Ничего они не захватят! Не захватят! Неужели?..
Давно уже ровно дышал рядом спящий Торн, а Сирина все лежала без сна, глядя в невидимый во тьме потолок. И на грифельной доске темноты старательно выводила слово за словом.
Рассказать – и война кончится.
Либо мы поможем линженийцам… либо их уничтожим.
Промолчать. Переговоры прервутся. Опять будет война.
Мы понесем тяжкие потери – а линженийцев уничтожим.
Миссис Рози мне верит.
Кроха любит Дувика. И Дувик его любит.
Потом слабый огонек-мольба, который едва не погасили мучительные сомнения, вновь ярко вспыхнул, и Сирина уснула.
Наутро она отослала Кроху поиграть с Дувиком.
– Играйте у пруда с золотыми рыбками, – сказала она. – Я скоро приду.
– Ладно, мамочка. А ты принесешь пирожных? –лукаво спросил Кроха. – Дувик с у-до-воль-ствием ест пирожные.
Сирина рассмеялась.
– Один мой знакомый Кроха тоже с у-до-вольствием ест пирожные. Беги, лакомка! –
И она шлепком вытолкнула его из дверей.
– До свиданья, мамочка! – крикнул он на бегу.
– До свиданья. Будь умницей.
– Буду.
Сирина следила за сынишкой, пока он не скрылся под холмом, потом пригладила волосы, облизнула пересохшие губы. Шагнула было к спальне, круто повернулась и пошла к парадной двери. Встреться она взглядом хотя бы только со своим отражением в зеркале, решимость ей изменит. Она постояла, держась за ручку двери, – смотрела, как ползет стрелка, отмеряя нескончаемые пятнадцать минут… теперь Кроха наверняка за оградой… Сирина распахнула дверь и вышла из дому. Улыбка послужила ей пропуском из жилого квартала к зданию штаба. Изобразив на лице деловитую уверенность, она прошагала к крылу, где шли переговоры, и тут мужество ей изменило. Она медлила вне поля зрения часовых, сжимала руки, собираясь с духом. Потом расправила складки платья, провела рукой по волосам, из каких-то потаенных источников силы извлекла подобие улыбки и тихонько, на цыпочках ступила в вестибюль.
И вмиг ощутила колючие взгляды часовых, будто бабочку накололи на булавку.
Прижала палец к губам, призывая к молчанию, и на цыпочках подошла.
– Здравствуйте, Тернер. Привет, Франивери, – прошептала она.
Стражи переглянулись, и Тернер негромко прохрипел:
– Вам сюда не положено, мэм. Пожалуйста, уходите.
– Я знаю, что не положено. – Сделать виноватое лицо было совсем нетрудно.
– Но, Тернер, я… мне так хочется посмотреть на линженийцев! – Тернер уже открыл рот, но она не дала ему вымолвить ни слова: – Да, конечно, фотографии я видела, но мне ужасно хочется увидать живого, настоящего. Я только одним глазком, можно? – Она скользнула поближе к двери. – Только загляну в щелку, тут ведь приоткрыто!
– Приоткрыто, верно. Такой приказ, – отрубил Тернер. – Но, мэм, нам не велено…
– Одним глазком? – упрашивала Сирина, сунув палец в щель. – Я тихо, как мышка.
Она осторожно, чуть-чуть расширила щелку, рука ее прокралась внутрь, нащупала ручку, кнопку автоматического замка.
– Но, мэм, отсюда вам все равно их не увидеть.
Сирина рванула дверь, молнией метнулась внутрь, нажала кнопку и захлопнула дверь, почудилось – позади прокатился гром, потрясший все здание. Не дыша, боясь думать, она промчалась через приемную в зал заседаний. И в испуге, споткнувшись, замерла, обеими руками ухватилась за спинку подвернувшегося на дороге стула, ощутила на себе взгляды всех, кто тут был. Торн порывисто встал – суровый, властный, словно закованный в броню, не узнать его.
– Сирина! – крикнул, будто не поверил глазам. И снова поспешно сел.
Сирина шла, огибая стол, упорно отводя взгляд от чужих пронизывающих взглядов – в нее впивались глаза голубые и карие, черные и желтые, зеленые и лиловые. Дошла до конца, повернулась, пугливо оглядела блестящую пустыню огромного стола.
– Господа… – Голос был еле слышен. Сирина откашлялась. – Господа.
И увидела: генерал Уоршем сейчас заговорит, лицо у него жесткое, незнакомое, слишком тяжко бремя ответственности. Сирина оперлась ладонями на полированную поверхность стола.
– Вы собираетесь прекратить переговоры, да? Вы сдаетесь! – Переводчики направили в ее сторону микрофоны, их губы зашевелились в такт ее словам: – О чем вы тут все время говорили? О пушках? О сражениях? Подсчитывали потери? Дескать, если вы с нами поступите вот так, мы вам ответим эдак? Не знаю! – Она помотала головой, ее передернуло. – Не знаю я, как совещаются на высшем уровне. Знаю только, что я учила миссис Рози вязать и показала, как резать лимонный торт… – Она видела, переводчики в недоумении листают свои справочники. – И я уже знаю, зачем они прилетели и что им нужно!
Сирина сморщила губы и с грехом пополам то ли просвистала, то ли выдохнула по-линженийски:
– Дуви ребенок линжени. Только Дуви, больше нету!
При имени Дуви один из линженийцев вздрогнул и медленно поднялся, вырос над столом – большой, весь лиловый. Переводчики опять лихорадочно рылись в словарях. Сирина понимала, они ищут, что значит линженийское "ребенок". На совещаниях генералов о детях не говорится.
Лиловый линжениец медленно заговорил, но Сирина покачала головой:
– Я мало знаю линженийский.
Рядом кто-то прошептал:
– Что вы знаете о Дуви?
Ей сунули наушники. Трясущимися руками Сирина их надела. Почему ей позволяют говорить? Почему генерал Уоршем позволил ей вот так прервать совещание?
– Я знакома с Дуви, – заторопилась она. – И с матерью Дуви знакома. Дуви играет с Крохой… с моим сыном, с маленьким сынишкой.
За столом поднялся негромкий говор, и Сирина стиснула руки, опустила голову. Тот линжениец опять заговорил, и наушники пробормотали жестяным голосом:
– Какого цвета мать Дуви?
– Розовая.
Опять торопливо листаются словари в поисках: розовая… розовая. Наконец Сирина приподняла подол платья, показался краешек ярко-розовой комбинации. Линжениец кивнул и сел.
– Сирина, – голос генерала Уоршема так спокоен, как будто они просто беседуют, сидя вечером во дворе. – Чего вы, собственно, хотите?
Мгновенье Сирина не решалась посмотреть на него, потом вскинула голову.
– Торн сказал, что сегодня последний день переговоров. Что обе стороны скажут "нет". Что у нас с линженийцами нет ничего общего и мы никогда не сможем понять друг друга и прийти к соглашению.
– А по-вашему, сможем? – мягко спросил генерал Уоршем и этим оборвал движение в зале, где все всколыхнулось, когда так внезапно обнажены были общие тщательно скрываемые мысли.
– Сможем, я знаю. Между нами гораздо больше сходства, чем различий, и это просто глупо – столько времени сидеть тут и попрекать друг друга тем, в чем мы расходимся, и даже не попробовать найти хоть какое-то сходство. А по самой сути мы такие же… мы одинаковые… – Она запнулась. – Перед богом мы все одинаковы. (Ну конечно же, переводчикам не найти слова "бог"!) И я думаю, мы должны уделить им хлеба и соли и оказать гостеприимство. – Сирина слабо улыбнулась. – На их языке соль – шриприл.
Среди линженийцев волной прошло приглушенное пересвистывание, а тот, лиловый, привстал было, но снова сел.
Генерал Уоршем бросил на лилового оценивающий взгляд, поджал губы.
– Но существуют различия…
– Различия! – вскипела Сирина. – Нет таких различий, которые не сгладятся, если два народа по-настоящему узнают друг друга.
Она окинула взглядом сидящих за столом и с безмерным облегчением увидела, что лицо Торна смягчилось.
– Идемте со мной, – настойчиво сказала она. – Идем, посмотрите на Дувика с Крохой, на двух малышей – линженийца и нашего, на тех, кто еще не выучился подозрительности и страхам, ненависти и предрассудкам. Объявите… перерыв, или перемирие, или как там полагается и пойдемте со мной. Вот увидите детей, увидите миссис Рози за вязаньем, обсудим все в семейном кругу, тогда… Ну, если вы и после этого решите, что вам надо воевать, тогда уж…
Она развела руками.
Начали спускаться с холма, у Сирины подкашивались ноги, и Торну пришлось ее поддерживать.
– Ох, Торн, – зашептала она чуть не со слезами, – я ведь не думала, что они пойдут. Думала, меня расстреляют, или арестуют, или…
– Мы не хотим войны. Я же тебе говорил, – пробормотал муж. – Мы готовы ухватиться за соломинку, даже в образе дерзкой особы женского пола, которая врывается на важное заседание и задирает подол! – Мимолетная улыбка сбежала с его лица. – Долго тянется это знакомство?
– Кроха там бывает уже недели две. Я чуть побольше недели.
– Почему ты мне не говорила?
– Я пыталась… два раза. Ты и слышать ничего не хотел. И потом, сам знаешь, как бы ты к этому отнесся. Торн не находил слов: лишь почти уже у подножия холма он спросил:
– Каким образом ты столько всего узнала? Почему ты думаешь, что сумела разобраться…
Сирина подавила истерический смешок:
– Я угощала их яйцами!
И вот все они стоят и смотрят на дыру под оградой.
– Эту лазейку нашел Кроха, – оправдываясь, сказала Сирина. – Я сделала ее пошире, но тут приходится… ползком.
Она легла на песок и, извиваясь ужом, пролезла в отверстие. Съежилась по другую сторону стены, подобрала коленки к подбородку, зажала рот руками и ждет. Долгая минута тишины, потом треск, кряхтенье, и, пластаясь по песку, из-под ограды выползает генерал Уоршем, на полпути застрял, дергается, пытаясь высвободиться. Забавное зрелище, но еще миг, и Сирина смотрит уже с восхищением: хоть он и в пыли, неуклюже поднимается, отряхивает измятую одежду, однако и сейчас в нем чувствуется достоинство и сила, какое счастье, что это он должен говорить от имени землян!
Следом по одному появляются остальные, люди и линженийцы вперемешку, процессию замыкает Торн. Сделав знак молчать, Сирина ведет их к кустам, закрывающим сбоку пруд с золотыми рыбками.
Дуви и Кроха наклонились над бортиком.
– Вот он! – кричит Кроха, перегнулся, едва не падая, показывает пальцем. – Вон там, на дне, это мой самый лучший шарик! Достань мне шарик! Твоя мама не рассердится?
Дуви всматривается.
– Шарик пошел в воду.
– Ну да, я же говорю! – нетерпеливо кричит Кроха. – А у тебя закрывается нос, – он прижимает палец к блестящей среди зеленой шерсти черной кнопке, – и уши складываются, – он треплет их указательным пальцем, и Дуви складывает уши гармошкой. – Ух ты! – восторженно вздыхает Кроха. – Вот бы мне так уметь!
– Дуви пошел в воду? – спрашивает Дуви.
– Ага, – кивает Кроха. – Это мой самый лучший шарик. А тебе и купальных трусиков не надо, на тебе шерстка.
Дуви сбросил свою нехитрую одежку, скользнул в пруд. И вынырнул, зажав что-то в кулаке.
– Ух, спасибо!
Кроха протянул руку, Дуви осторожно вложил в нее что-то, Кроха сжал руку. И тотчас взвизгнул, отшвырнул подношение.
– Ты гадкий! – закричал он. – Отдай шарик! Это скользкая противная рыба!
Он нагнулся, затеребил Дуви, потянулся к другой его руке. Короткая схватка, всплеск – оба малыша скатились с берега и скрылись под водой.
У Сирины пресеклось дыхание, она подалась вперед, но тут из воды возникла озабоченная рожица Дуви. Он рывками тащил Кроху, Кроха отчаянно отфыркивался, кашлял; Дуви выволок его на траву. Опустился рядом на корточки, гладит Кроху по спине, то горестно посвистывает носом, то виновато лепечет по-линженийски. Кроха кашляет, трет глаза кулаками.
– Ой-ой! – Он похлопал ладонями по мокрой насквозь майке. – Мама-то как рассердится. Надел все чистое, и все промокло. Дувик, а где мой шарик?
Дуви поднялся и опять пошел к воде. Кроха двинулся следом и вдруг закричал.
– Ой, Дувик, а где рыбка? Бедная, она без воды умрет. У меня одна рыбка гуппи умерла.
– Рыбка? – переспросил Дуви.
– Ну да. – Кроха показал раскрытую ладонь, он пытливо вглядывался в траву. – Скользкая, маленькая, ты мне дал вместо шарика.
Оба принялись шарить в траве, потом Дуви свистнул, с торжеством выкрикнул:
– Рыбка!
И, подхватив находку в сложенные горсти, бросил ее в пруд.
– Вот! – сказал Кроха. – Теперь она не умрет. Смотри, поплыла!
Дуви снова полез в воду и извлек потерянный мраморный шарик.
– А теперь смотри, – сказал Кроха, – я тебя научу их кидать.
Кусты позади поглощенных игрой мальчуганов раздвинулись, и появилась миссис Рози. Улыбнулась детям и вдруг увидела по другую сторону лужайки молчаливую группу взрослых. Широко раскрыла глаза, изумленно засвистала. Мальчики подняли головы, обернулись.
– Папка! – закричал Кроха. – Ты пришел с нами играть?
Раскинув руки, он помчался к Торну, но лишь на каких-нибудь два шага опередил Дувика – тот, радостно свистя, со всех ног бежал к рослому лиловому линженийцу. Сирина едва не расхохоталась, так похожи в эту минуту были Торн и линжениец – оба старались по-отечески встретить своих отпрысков и притом сохранить подобающее достоинство.
Миссис Рози нерешительно подошла и остановилась подле Сирины. Сирина ее обняла. Кроха повис на шее Торна, изо всех силенок стиснул в объятиях и опять соскользнул наземь.
– Привет, генерал Уоршем! – сказал он, с некоторым опозданием вспомнив о правилах приличия, и протянул чумазую лапку. – Знаешь, пап, я учил Дувика кидать шарики, но у тебя получается лучше. Ты ему покажи, как надо играть.
– Н-ну… – Торн смущенно покосился на генерала Уоршема.
Дуви насвистывал и лепетал переливчато, будто флейта, над кучкой ярких, блестящих шариков, а генерал Уоршем приглядывался к лиловому линженийцу. Вздернув бровь, подмигнул Торну, потом всем остальным.
– Предлагаю объявить перерыв, – сказал он. – Следует обдумать новые обстоятельства, предъявленные нам для рассмотрения.
Сирину разом отпустило, ушло долгое, мучительное напряжение; она отвернулась – незачем миссис Рози видеть, как она плачет. Но миссис Рози с интересом глядела на яркие шарики и не заметила ее слез, слез надежды.